Психология Отношений

История любви в древнем Риме

От менталитета римлян, наследников тех, кто похитил сабинянок, мудрено ждать большей деликатности. Римская история охотнее повествует об изнасилованиях, чем о соблазнениях. Брак — дело, которое улаживается посредством переговоров между мужчинами. Согласие отца избавляет от надобности понравиться его дочери.

Тем не менее изнасилованию зачастую предшествует знакомство, не в добрый час сближающее двоих. К жене Коллатина, добродетельной Лукреции, плененный ее совершенствами воспылал страстью сын правителя Тарквиния. Молодой человек не видит иного способа овладеть ею, как только с обнаженным мечом ворваться в ее покои, что, само собой, не предвещает с его стороны благих намерений. Но он все же берет на себя труд заговорить с нею, «подступает к женскому сердцу со всех его сторон» и переходит к угрозам лишь после того, как не помогли страстные мольбы. Видя, что Лукреция скорее позволит себя убить, чем отдастся ему, он, как к последнему средству, прибегает к шантажу: грозит, если она откажется, не только заколоть ее кинжалом, но и положить с нею рядом раздетый труп раба с перерезанным горлом. Всякий поверит, что ее застали на месте преступления с любовником! Финал известен: Лукреция сама кончает с собой, взяв со своего мужа и отца клятву отомстить за нее.

А вот другая знаменитая история об изнасиловании, которое становится следствием неуклюжей попытки обольщения. В году 303-м от основания Рима (то есть в 445-м до н.э.) децемвир Аппий Клавдий, влюбленный в дочь центуриона Виргиния, не сумел смягчить ее ни дарами, ни посулами, а это были у римлян два наиболее ходовых традиционных средства к сближению. Тогда он прибегает к хитрости: поручает одному из своих должников объявить ее рабыней, засвидетельствовать, что она рождена в рабском состоянии и похищена Виргинием. Поскольку рассудить эту тяжбу предстояло самому Аппию, как децемвиру, он своей цели добился. Но центурион, пребывавший тогда в военном походе, спешно возвратился в Рим и убил свою дочь, чтобы избавить ее от позора. Тогда народ пришел в волнение, и Аппий был предан смерти.

Интерес этих сюжетов, разумеется не единственных в своем роде, но наиболее известных в римской истории, состоит в том, что оба эти случая приводят к падению правящего режима. Поводом восстания против Тарквиния Гордого, последнего римского царя, стала смерть Лукреции; гибель Виргинии положила конец правлению децемвиров — десяти судей, наделенных абсолютной властью для составления «законов XII скрижалей». В обоих случаях смерть становится прибежищем поруганной чести. В обоих случаях виновниками оказываются представители местной власти, злоупотребившие своим положением. Насилие над Лукрецией не вызвало бы такого резонанса, если бы не было совершено императорским сыном. Надругательство над женщиной здесь воспринимается как нечто большее, чем просто акт насилия, это еще и употребление во зло мужской силы того, кто призван ее беречь для более возвышенной надобности — во имя защиты родины, и уж тем паче не вправе обращать эту силу против семейной чести. Такое дело пахнет государственным переворотом, или, по крайней мере, это проблема безусловно политическая. Изнасилование Лукреции и Виргинии нетерпимо, поскольку перед лицом абсолютной власти государства такие факты заставляют римского патриция почувствовать себя уязвленным в самом заветном — своей личной власти отца и мужа.

Это приравнивание сексуального насилия к деспотизму придает кадрежу чуть ли не достоинство республиканской добродетели. Если верить Цицерону, Красс видел в красноречии, способном привлекать внимание многолюдных собраний, отличительное свойство свободных народов. Опасность демагогии именно в том, что можно применить власть слова, чтобы «обольстить народ», отвратить его от морали, подобно Друзу, который свое дарование ритора использовал скорее для того, чтобы ниспровергнуть Гракха, нежели чтобы утвердить справедливые законы.

Такое двусмысленное сопоставление политического соблазнения с любовным возникает в истории Верра, не слишком щепетильного в обращении с законом богача, против которого выступил с обличениями Цицерон. Не обладая ни воображением, ни талантами, он в погоне за утолением своих страстей мог рассчитывать лишь на насилие, без всяких тонкостей. Но, получив назначение на Сицилию, он отправился туда в сопровождении вольноотпущенника Тимархида, чье красноречие было к его услугам. «В искусстве сбивать с пути женщин», как и «дурачить народ», он был одинаково ловок. Что до женщин, Тимархид был горазд «преследовать их по пятам, приставать, заводить разговор, развращать, пускать в ход любые уловки такого сорта, и все это с редким умением, столь же дерзким, сколь бесстыдным, какого только можно пожелать». Это Цицероново описание — настоящий сценарий кадрежа. Причем двусмысленность пассажа, по видимости направленного на то, чтобы обвинить вольноотпущенника, развращающего женщин на потребу Верра, на самом деле подготавливает почву для другого обвинения — во взяточничестве.

Назвать же кадреж республиканским искусством можно потому, что он предполагает свободу отказа, тогда как сексуальное насилие, подобно диктатуре, обходится без добровольности. Если грекам надобность в соблазнении открылась благодаря гомосексуальной практике, то римляне столкнулись с подобным опытом в отношении вольноотпущенниц. Ведь обольщение замужней женщины было и впрямь немыслимо: наказание, положенное за супружескую измену, было слишком сурово, и пример Лукреции жил в памяти Рима. О том, чтобы приударять за девушками, тоже речи быть не могло: разврат (связь женатого с разведенной), блуд (между двумя разведенными), соблазнение (в отношении девицы, находящейся под покровительством отца) — все это было в равной мере наказуемо. Плотские сношения, согласно римскому праву, регулировались законами о чистоте крови. Не навлекая на себя порицания, можно было любить рабыню, куртизанку, иноземку, вольноотпущенницу — при условии, что в их жилах не текла римская кровь. Но любовь, обращенная к той, чья семья удостоена гражданства, будь эта женщина патрицианкой или плебейкой, замужней, вдовой или разведенной, преследовалась законом неукоснительно.

Отзвук этих запретов запечатлен в литературе, подчеркивающей исключительно низкое положение женщин, становящихся объектом домогательств. Это был способ ускользнуть от зоркости цензуры. Ныне, когда столетия, пролетев, стерли из памяти читателей эту особенность римских законов, остается впечатление, что речь там идет о продажной любви. Однако будем точны: если у Плавта женщинам платят за любовь, значит, они рабыни. И если тактика обольщения состоит преимущественно в том, что их осыпают подарками, причина проста: женщин, даже вольноотпущенниц, римляне всегда считали объектами купли-продажи.
Традиционная для Плавта ситуация — бедный молодой человек влюбляется в рабыню, принадлежащую «лено» (своднику), который намерен продать ее богатому чужеземцу. Интрига состоит в том, чтобы показать, в силу каких обстоятельств цена меняется и поклонник девушки получает возможность сам купить ее. В лучшем случае оказывается, что она приходится дочерью или сестрой чужеземцу, для которого предназначалась, то есть свободной женщиной, а следовательно, юный герой может жениться на ней.

Как нельзя более понятны предосторожности, к которым прибегает Овидий, обращая свои советы только к тем, кто может следовать им, не нарушая законов: «Я те услады и проделки воспою, что не запретны, и в моей поэме делам преступным места не найду». Говоря о том, как закон оценивает любовников замужних женщин, он повторяет снова и снова, что «здесь лишь о тех забавах речь идет, которые позволены законом». Закон о целомудрии, почтение к которому он выражает, тот самый, что карает свободных женщин за адюльтер. Овидиева мораль отличается от нашей, но она уважает нормы своего времени, а следовательно, не цинична. И если после публикации «Искусства любви» поэту наперекор всем предусмотрительным оговоркам все же довелось изведать горечь изгнания, причины тому были, несомненно, не столько нравственные, сколько политические.

Даже когда речи более не могло быть о том, чтобы купить себе любовницу, а надлежало ее обольстить, Тибулл, Катулл, Проперций, Гораций, Овидий продолжали вздыхать о временах, когда любовь приобреталась за звонкую монету. Это сопряжение любви с тоской по давно растраченным деньгам, несомненно, объясняется тем фактом, что молодые люди влюблялись в куртизанок. Однако, когда они стали заводить замужних подруг, на их обольщение тоже пришлось раскошеливаться. Достойные матроны позволяли богатым любовникам развращать их (Тибулл, I, 5), приводя в отчаяние неимущего поэта (Тибулл, I, 1). Считается признанным, что Тибуллова Делия была замужем, он ведь называл ее coniux, однако, по мнению Гриме, речь тут идет о вымышленном образе. Коринна, подруга Овидия, была замужней; Лесбия, возлюбленная Катулла, по свидетельству античных комментаторов, являлась женой Метелла. Счастливчик Проперций, как казалось ему, снискавший любовь Цинтии своими стихами (I, 8; II, 26), был развенчан и заменен ростовщиком из Иллирии, осыпавшим ее подарками (II, 16). Что с того, иронизирует поэт, если она обирает его, как липку: «Когда он все истратит, станет нищ, скажи ему, пусть парус поднимает и в новую Иллирию плывет», тогда уж, дескать, неверная возвратится к прежнему другу.

Да ведь и мальчиков, которые тоже не пренебрегали нашими поэтами, обуревала жажда подарков. У Тибулла был дружок Марат, у Катулла — Ювентий, у Горация — Лициск, у Вергилия — Алексий. Любовь к мальчикам в Риме считалась позволительной при условии, что в жилах любимого не течет кровь римлянина. Это, может статься, объясняет происхождение прозвища «грек», охотно даваемого налож-никам. При всем том не следует думать, что это были сплошь бедные юноши, которые пользовались щедротами богатых извращенцев. Когда общественная ситуация изменилась, подарок остался главным способом обольщения. Петроний в «Сатириконе» рассказывает, как Евмолпий соблазняет сына своего гостя, чьим наставником являлся. Однажды вечером, когда они отдыхали после трапезы на ложах в пиршественной зале, он заметил, что юноша не спит. Тотчас он громким голосом воззвал к Венере: «Богиня, если я смогу поцеловать этого мальчика так, чтобы он ничего не почувствовал, завтра я подарю ему пару голубей». Парень притворился, будто спит, и наставник заключил его в свои объятия. На следующий день, исполнив обещанное, Евмолпий посулил ему в уплату за ласку двух петухов, а на третий день предложил лошадь за позволенье овладеть им. Третий дар был слишком дорогим, соблазнитель не смог выполнить обещанное, и юноша пригрозил, что все расскажет отцу. Евмолпий успокоил его, добился даже новых бесплатных милостей, и парень так пристрастился к этому, что за одну ночь трижды просил повторения. Его настойчивость вынудила измочаленного Евмолпия пригрозить, если он не отстанет, рассказать обо всем его отцу.

Как видим, римляне уже далеко ушли от ритуалов ухаживания в педерастии греков, каковые ограничивались символическими подарками, подносимыми после акта, и Платоновых поучений, согласно коим «эраст» (влюбленный) должен попридержать бешеного скакуна своих желаний, дабы приблизиться к «эромену» (любимому) с трепетной почтительностью. Однако в римской поэзии амуры между мужчинами играли весьма незначительную роль.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *